я

Про жизнь

Жизнь прожита внезапно. Я была
Стрелой, летящей к цели. Цель случилась.
Все кончено, и делай, что хотела.
Сначала я серьезно заболела.
Желая отодвинуть свой конец,
Мучительно училась жить без цели,
Пытаясь в этом прелесть находить,
Теперь же понимаю - жизнь идет,
Теперь я просто быть могу собою
И делать то, что прежде так хотелось,
Но матери совсем не подобало,
К примеру, просидеть в компе полночи,
А поутру в тетрадь записывать свой сон,
Обед и завтрак вовсе не готовить,
Потом сходить в кафешку на обед
Или уехать сразу на тусовку
И не явиться ночевать домой.
Могу не застилать свою кровать
И чашку чайную не мыть годами,
Я делать то могу, о чем мечтала в детстве,
Что вырасту и сделаюсь большой,
И мне никто тогда не сможет помешать
Или заставить что-то срочно делать.
Так вот когда оно со мной случилось!
dev

Тяга для Алины Птицы :-)

ПЛАЧ О ВЕТРЕ

1.

На пустынной дороге
Ледяными ночами,
Словно птица печали
Тени веток качает -
Переливчатый голос
Расплетает молчанье:
- Ветер вы не встречали,
Ветер вы не встречали?

Там, где скорчилось солнце
Воспаленною раной,
Опаленные травы
Увенчали курганы,
Где бездомное лето
Задохнулось бедою -
Не касался вас Ветер
Невесомой ладонью?

Там во мраке деревья
Черным камнем застыли,
Там в густеющем небе
Вязнут легкие крылья,
Зачарованный смертью,
Там закат багровеет -
Что ж не явится Ветер,
Что тоску не развеет?

Что за небо без Ветра,
Что без Ветра за песни?
Стонут по миру птицы,
Мечут темные вести:
Там, где мертвые сосны
Режут ночь на рассвете,
Кровью неба расплескан
По камням брат мой Ветер...

На забытой дороге,
На холодных кострищах
Горьким голосом кличет,
Да следов в поле ищет,
Над студеной рекою
Заклинает в печали:
- Ветер вы не встречали,
Ветер вы не встречали?..

19.11.98

2.

Не лети, мой Ветер,
На далекий Север,
Не ходи, не слушай
Песню звона стали.
Не пляши, мой Ветер,
Среди острых лезвий -
Упадешь багрянцем
На седые скалы.

Не ложись, мой Ветер,
На холодный камень,
На зеленый вереск,
Под сырое небо;
Камень студит сердце,
Вереск вяжет сети,
Небо укрывает
Тяжким белым снегом.

Ай, не спи, мой Ветер!
Ал песок от крови.
Не подымешь крылья -
Темный сон уронит,
Черный мох оденет,
Синий лед укроет:
На тебя старуха
Расставляла клети.

Кровь по белой кости -
начертаю руны,
Побросаю в пламя
Потайные травы.
Отзовись, мой Ветер -
В небе стонут струны;
Разорви, мой Ветер,
Ледяные сети!

Отзовись, мой Ветер...

19.11.98
Collapse )
лошадка

(no subject)

Отсюда https://haallan.livejournal.com/623284.html#comments

поговори со мной поговори
о том, что тихо плещется внутри
прозрачной влагой льется из-под век
поговори я тоже человек
и в полости за ребрами комок
как у тебя болит и одинок
и так же нервы сплетены узлом
и так же жилка бьется напролом

нет лучше стой и в тамбуре кури
смотри уже подъехали к Твери
послушай стук по стыкам помолчи
почувствуй хорошо лететь в ночи
касаясь рельс не думая куда
меняя города на города
меняя облака на облака
а я тебе кивну издалека

невидимо неслышимо не здесь
сквозь морось сквозь воды густую взвесь
забытым сном и тенью на свету
дотронусь дотянусь сквозь пустоту
и это будет ближе во сто крат
чем если вслух друг с другом говорят

лошадка

потырено

https://midori-ko.livejournal.com/684319.html?style=mine#comments

Баллада о старом сарае



Пожалуйста, читайте с осторожностью: высокочувствительным людям может быть тяжело и неприятно.
Я нашла чужие воспоминания о моей родине и наконец поняла, руинами чего было то, с чем у меня сложились такие странные отношения, что я не могу их описать никакими словами, или на месте чего эти руины стояли.

Collapse )
лошадка

Вертолётик-вертолёт

Лев Кузьмин
Отлично, если в доме
Есть чижик или ёжик.
Прекрасно, если в доме
Слонёночек живёт.
Но если бы сбывалось
Всё то, что пожелалось,
То я себе завёл бы
Домашний вертолёт.
Collapse )
лошадка

стихи на карантине

Яна запустила рубрику в ФБ, но там все проваливается вниз и пропадает, и вообще - не люблю я фейсбук.
Поэтому здесь.
Бродский.
Тем более, что зимы не было.

Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода — это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
лошадка

Честертон. Перевод Владимира Муравьева.

Тучи окутали души людей, тучи над нами плыли,
Да, темный туман окутал умы, а мы мальчишками были.
Наука пела бессмыслицу, искусство — радости тьмы,
Мир устал и состарился, но молоды были мы,
Когда солидные люди, надменные, как всегда,
Развратничали без радости, трусили без стыда.
Причесаны под Уистлера, снобы с высоким лбом,
Люди гордились подлостью, как прежде гордились гербом,
В жизни разочарованы, смертью уязвлены —
Да, очень, очень состарился мир, когда мы были юны.
Любовь обратилась в гнусный порок, скука грызла умы.
Люди стыдились совести, но не стыдились мы.
Глупы мы были, слабы мы были, но не поддались им,
Когда их темный Ваал покрыл все небо, словно дым.
Мы были мальчишками, форт из песка осыпался под рукой,
Но мы не хотели, чтоб землю залил их тёмных волн прибой.
Мы глупо шутили, нелепо шутили, шумели в поздний час,
Но, когда молчали колокола, звенели кубки у нас.
Мы защищали форт не одни, великаны нам помогали,
Тучу пытались они отогнать, детские флаги держали.
Я наши старые книги нашёл, и хлынул на меня
Ветер, что орхидеи гасил, как слабые струи огня.
Когда миллионы листьев травы шелестели по всей земле,
И длинный, как рыба, Поманок учил о добре и зле,
И весело, смело, просто, как птица поет сквозь даль,
Сквозь ложь проступала правда и радость — сквозь печаль.
Но холодно и сурово, как голос птицы во мгле,
Даннедин говорил Самоа, и ад говорил земле.
А мы были молоды, знали, что Бог рассеет горький чад,
Что вся Пресвятая Троица в доспехах спустятся в ад.
Мы видели Град Души, мой друг, когда не видели те.
Блаженны, кто не видел и верил в темноте.
Это – повесть о старых годах, о прежнем пекле пустом.
И кроме тебя никто не поймет, почему я вспомнил о том —
О том, как душу хотел погубить мерзкий призрак стыда,
О бесах, что встали превыше звезд и рухнули навсегда,
О сомненьях, которыми мучились все, только не мучились мы.
Кто же поймет, кроме тебя? Кто, если не ты?
Все позади. Мы можем с тобой тихо поговорить,
О том, как хорошо стареть и корни в землю пустить.
Мы нашли и Бога, и дом, и жену, нам весело вспоминать,
И я могу спокойно писать, а ты — спокойно читать.

http://radiosofia.ru/trauberg/okno/2002/trauberg020504.mp3
лошадка

Виктор Попов, Тимур Кибиров "Наш-то на ослике... цок да цок..."



Тимур Кибиров. Их-то Господь вон какой...

Вход Господень в Иерусалим
глазами поэта Тимура Кибирова
(в крещении -- Тимофей)

+

 Их-то Господь — вон какой!
 Он-то и впрямь настоящий герой!
 Без страха и трепета в смертный бой      /В тот край, где для избранных светлый покой
 Ведет за собой правоверных строй!
 И меч полумесяцем над головой,
 И конь его мчит стрелой!
 А наш-то, наш-то — гляди, сынок —
 А наш-то на ослике — цок да цок —
 Навстречу смерти своей.

 А у тех-то Господь — он вон какой!
 Он-то и впрямь дарует покой,
 Дарует-вкушает вечный покой
 Среди свистопляски мирской!
 На страсти-мордасти махнув рукой,
 В позе лотоса он осенен тишиной,
 Осиян пустотой святой.
 А наш-то, наш-то — увы, сынок —
 А наш-то на ослике — цок да цок —
 Навстречу смерти своей.

 А у этих Господь — ого-го какой!          / А у этих Господь — он вон какой!
 Он-то и впрямь владыка земной!            / Князь тьмы у них владыка земной!
 Сей мир, сей век, сей мозг головной      / И он осенен мечтою одной
 Давно под его пятой.                                / Стравить нас всех меж собой.
 Виссон, багряница, венец златой!         /
 Вкруг трона его веселой гурьбой            /
 — Эван эвоэ! — пляшет род людской.  /
 Быть может, и мы с тобой.                      /
 Но наш-то, наш-то — не плачь, сынок —
 Но наш-то на ослике — цок да цок —
 Навстречу смерти своей.

 На встречу со страшною смертью своей,
 На встречу со смертью твоей и моей!
 Не плачь, она от Него не уйдет,
 Никуда не спрятаться ей!

Курсивом то, что поется, обычным шрифтом то, что здесь https://www.stihi.ru/2013/05/02/1004

лошадка

Мне понравилось

Мария Беркович

а устные рассказы Ариадны Эфрон, записанные Еленой Коркиной, вы читали? Вот, например, один из них. Я ещё очень люблю "Три встречи с Василием Жоховым".

МОНАШКА

В моем первом лагере, в котором я была очень недолго, в Коми АССР, было несколько человек, посаженных «за религию», и среди них монашка — тетя Паша. Долагерная история ее такова. Она была крестьянской девочкой в многодетной семье, когда однажды попала в монастырь. И вот после курной избы монастырское благолепие так прельстило ее, что она хотела только туда. А там сказали: мы таких бедных в монахини не берем, нам ведь нужны вклады, чтобы монастырь богател. И взяли ее только в работницы — на самые тяжелые работы, безо всякого учения и без права пострига.

Она была трудолюбива, очень скромна, тиха и приветлива, делала любую работу и вскоре что–то начала получать по своим заслугам: ей позволили обучаться шитью, а вот грамоте так и не выучили, выдали какую–то одежку монастырскую, а потом выделили отдельную келейку. И тетя Паша была счастлива. Она долго копила какие–то гроши и наконец — предел мечтаний! — обзавелась и собственным самоваром. И по вечерам у нее в келейке пили чай две–три монахини. «Сегодня пьем у матери Анны, завтра — у матери Манефы, а послезавтра — у Паши…»

Так и шла жизнь, тихая и счастливая, и вдруг — революция! Приехали красноармейцы. Комиссар, собрав монахинь, объяснил им, что они теперь свободные гражданки.

– Собирайте свои манатки и идите на все четыре стороны; даем вам сроку полгода, если через полгода здесь кто–нибудь останется, пеняйте на себя, женщины!

Ну, те, кто был поумнее и порасторопнее, ушли, остальные остались, питаясь надеждами да упованиями. И тетя Паша тоже осталась.

Через полгода являются те же люди и говорят:

– Ну, женщины, мы вас предупреждали, теперь пеняйте на себя. Всё здесь бросайте, никакого имущества забирать не разрешается, что наденете, в том и идите.

– И вот, Алечка, — рассказывала тетя Паша, — одеваюсь я, а сама плачу–плачу, одеваюсь–одеваюсь и всё плачу — как же самовар–то оставить? И всё одеваюсь–одеваюсь, чтобы им меньше осталось, и плачу–плачу, а наплакамшись, да и привязала самовар–то между ног и пошла. Тихо иду. А у ворот солдат стоит и каждой–то нашей сестре под зад поддает на прощание. А я иду тихо–тихо, а он мне как наподдаст, я и покатилась! Так поверишь ли, Аленька, на самоваре–то до сих пор вмятина от сапога!

И вот в лагере нашем несколько женщин, которые «за религию» сидели, освобождаются. Прощание. Тетя Паша, крестя каждую по очереди, говорит:

– Вы уж отпишите, девоньки, как там на воле–то, целы церкви–то? И уж помолитесь там за нас…

А как писать — ведь цензура! И договорились: вместо «церковь» писать «баня». Ну, уехали они. Прошло какое–то время, пришло письмо. Тетя Паша ко мне:

– Читай, Аленька, читай, голубушка!

Читаю:

– «Низкий поклон вам, Прасковья Григорьевна, сестре Аллочке поклон, ну и т. д. Доехали мы до города, скажем, Серпухова, только вышли с вокзала, глядим — баня! И пошли–то мы сразу в баню и таково–то хорошо за вас там помылись! А в этой бане мы поговорили с женщиной, которая шайки продает, всё у ней расспросили, и она нам сказала: поезжайте вы, бабоньки, на кладбище. Мы поехали. Приходим на кладбище, глядим — баня! И такая красивая баня–то! И таково–то хорошо мы помылись там за всех вас и по шайке за каждую поставили! И такой банщик здесь хороший оказался, тоже помылся за вас…»

А теперь про настоящую баню.

Банный день нам назначили как раз под Троицу. И тетя Паша очень радовалась, что на праздник чистенькие будем. Собрались мы и пошли с узелочками. А банщик был у нас тоже из тех, кто «за религию» сидел, тихий, скромный, его потому и поставили банщиком, знали, что на голых баб пялиться не будет.

И вот встречает он нас на пороге — голый, в одном фартуке:

– С наступающим праздником вас, женщины! Очень хорошо сегодня в бане, я всё чисто убрал и воду для вас от мужчин сэкономил, так что вам каждой будет не по три шайки, а по четыре. Мойтесь на здоровье, женщины!

И никогда не забуду я эту картину — тогда я от нее просто пополам перегнулась, до того было смешно! — банщик подсел на лавочку к тете Паше и завел тихую беседу:

– А помните, Прасковья Григорьевна, как под Троицу–то в церкву шли — нарядные, с березками…

Она — голенькая, только платочек на голове, он — в одном фартуке, сидят и разговаривают о «божественном», чистые и бесхитростные, как дети или ангелы.

1969–1973

В записи Е. Коркиной
И из комментариев

Мария Беркович "А мы до прихода остальных разговаривали с тетей Надей. В это время пришел начальник лагеря и стал ей внушение делать:
— Ну что же ты, тетя Надя, нас так подводишь?! Мы к тебе с доверием, с уважением, а ты что устроила? Водку где-то достали, безобразие
устроили, ты напилась пьяная... Ну что ж это, теть Надь, ведь мы как к тебе относимся — ты и одета, и обута, и сыта, и на работы тебя не гоняем...— и т. д. и т. п.
Она слушала-слушала его, потом соскучилась.
— А, нужон ты мне, как ... в золотой оправе! — и пошла. Очень беззлобно сказала, необидно, и пошла себе.
Он сначала остолбенел — все-таки начальник лагеря! — а потом плюнул и молча вышел.
Я потом спрашиваю:
— Теть Надь, ну это самое я понимаю, но почему в золотой оправе?
— Ну, где тебе знать, раз ты в первый раз сидишь! Это раньше в судах портрет царя висел в золотой раме, вот этот портрет и назывался «... в золотой оправе». Вот я ему и сказала: а нужон ты мне, мол, как Николай этот самый, поняла? Но он тоже не понял, он думает — просто... а я ведь ему политическое сказала!" ("Три встречи с Василием Жоховым")


Мария Беркович СУП ИЗ КОЗЛЯТИНЫ

Однажды на рынке купила мама молоденькой козлятины, и дешевой, и сварила суп. А меню всегда было одно и то же: в кастрюле сразу варилось и мясо, и картошка, получалось одновременно и первое, и второе. Так вот, сели мы за стол. Мама ра
злила нам суп. Папа первым взял в рот ложку и... несмотря на весь свой пиетет к маме, сказал:
— Вы знаете, Мариночка, что-то мне супу не хочется. Мама выпрямилась.
— Почему не хочется?
— Да так, что-то не хочется...
Ну, не хочется так не хочется. Мур хлебнул и сказал, что он тоже, как папа... Ну, он был любимцем и потом все-таки маленький...
Когда я взяла в рот первую ложку, у меня просто глаза на лоб полезли!.. Это было не то что вкусно или невкусно, это был какой-то неземной вкус, ну, как на планете Нептун, например. Но у меня не было уже никакого выхода — не могла же отказываться еще и я, после того как все отказались. А сама мама суп никогда не ела — не любила и берегла фигуру. И вот я, торопясь, глотала этот невообразимый суп, потому что все ждали второго. И это было настолько невозможно есть, что я даже заплакала, а было мне тогда лет пятнадцать, наверное.
Когда я доела, мама полезла в кастрюлю за мясом и вытащила оттуда нечто такое, что заставило ее даже надеть очки. И мы все тоже вперились туда. Она вытащила небольшую, прекрасно отваренную... целлулоидную утку, с которой Мур обычно купался.
— Это я! — гордо сказал Мур, решивший сделать свой вклад в общий котел.
— Вот видите,— сказала я,— чем вы меня накормили!
— Ничего,— невозмутимо сказала мама.
— Как ничего?! Там же краска!
— Ну и что?! — сказала мама, любившая, чтобы она всегда была права.